За четыре года до прихода к власти Гитлера и за семь лет до начала гражданской войны в его собственной стране профессор философии Мадридского университета Комплуэнсе Хосе Ортега-и-Гассет опубликовал свою знаменитую книгу «Восстание масс». Как и вышедшая четырьмя годами ранее «Дегуманизация искусства», книга была посвящена оборотной стороне «свободы, равенства и братства».
Французская революция, выдвинувшая этот лозунг, радикально решила проблему перехода количества в новое политическое качество. Как известно французы не были первыми, кто казнил короля, но, пожалуй, именно они впервые возвели на престол нового суверена -- нацию. Народ, равномерно наделённый гражданскими правами и выступающий источником всякой государственной власти, стал новым историческим субъектом. Институализацией этого нового качества стало всеобщее избирательное право, а политический дискурс, обосновывающий право нации на суверинитет, с тех пор принято именовать национализмом.
Новым толчком для распространения этого института Европа обязана человеку, поставившему точку в почти столетней непрерывной Французской Революции. Я имею в виду Бисмарка. По сути дела, объединение Германии можно считать первой успешной «консервативной революцией», в которой центральная власть сумела сплотить вокруг себя массы, противопоставив их многочисленной либерально настроенной аристократии. Этот момент очень важно зафиксировать: именно «идея нации» как монолитного суверена, не разделённого какими бы то ни было сословными, имущественными, территориальными, гендерными перегородками, является единственным основанием для того, чтобы наделять политическими правами всех граждан страны.
Здесь я позволю себе процитировать известную российскую «либеральную сирену» Юлию Латынину, взгляды которой на демократию в определенном смысле созвучны с тем, что я здесь излагаю: «Очень часто говорится, что в Германии в 1933 г., когда Гитлер пришел к власти, это было страшное исключение. Отнюдь нет, господа -- канцлер Бисмарк был прав: национализм пришёл в мировую политику со всеобщим избирательным правом».
После того, как возникший путём свободного массового волеизъявления Третий Рейх был повержен, перед элитами Запада встал вопрос о том, как не допустить повторения катастрофы. Стало очевидным, что концентрация ничем не ограниченных суверенов-наций на таком ограниченном клочке суши, как Западная Европа, -- постоянный фактор риска. Прямое ограничение одного из суверенов, как это было сделано после Первой мировой (т.н. Версальская система), показало свою гибельность. В результате была создана целая сеть международных структур и институтов, которые должны были ограничить суверенитет всех европейских стран -- как побеждённых, так и тех, кого принято относить к победителям. Я не буду здесь касаться внешних ограничителей суверенитета (НАТО, Вашингтонский консенсус), меня интересует, как европейцы ограничивали его сами.
Понятно, что, как и в случае с внешними ограничениями, самый простой способ избежать повторения демократического прихода к власти фашистов (нацистов, националистов), т.е. ликвидация всеобщего избирательного права, был наименее эффективным. Поэтому европейцы пошли по иному пути -- формирования неподотчётных избирателям наднациональных институтов. С падением СССР этот процесс приобрёл качественно новый темп. Как говорит все та же Латынина, «европейская демократия стала стремительно превращаться в европейскую бюрократию… которая будет ни перед кем не ответственна, которая будет воспроизводить сама себя». Получилось как с Евровидением, когда после победы Димы Билана за счёт консолидированного голосования Восточной Европы ввели специальное «независимое» жюри. Эмансипация евробюрократии уравновешивает демократический потенциал национализма.
Безусловно, к описанной политической схеме не сводится всё содержание европейской интеграции. Слишком масштабный это процесс, чтобы его ход определялся исключительно одним фактором. На объединение Европу толкала и глобальная экономическая конкуренция. Конкурируя друг с другом на ограниченном пространстве внутренних рынков, европейцы неизбежно уступали бы не только США, но и СССР. Нужен был ёмкий «общий рынок», который стал бы «надёжным тылом» для наступления на рынки третьих стран.
Здесь необходимо небольшое отступление. Марксизм критикует капитализм за нерациональное расходование ресурсов в процессе конкуренции. Вместе с тем логика этой конкуренции такова, что рынок сам по себе стремится к монополизации, и толкает его на это именно стремление к снижению издержек -- т.е. стремление к более рациональному расходованию ресурсов. Идеальный капитализм и идеальный социализм -- это монополия. Разница только в том, кто у этой монополии является бенифициаром. Но у «рационального», т.е. монополистического расходования ресурсов есть ключевая проблема -- потеря качества. Что мы и наблюдали в СССР и продолжаем наблюдать сегодня. Таким образом, отказавшись конкурировать друг с другом на собственных рынках во имя рационального расходования ресурсов, т.е. встав на путь монополизации, европейцы неизбежно столкнулись с потерей качества. В первую очередь, конечно, качества политических институтов, но и без падения качества товаров дело, похоже, тоже не обошлось.
Цитаты из Латыниной, которые я здесь приводил, взяты из её программы «Код доступа» от 16 мая этого года. Свои рассуждения о безответственной евробюрократии она завершает таким пассажем. «Мы видим, что эта бюрократия занимается то регулированием формы огурцов, то регулированием веса яиц, и что количество людей, зависящих от государства, размножается с такой скоростью, что вряд ли Европа показывала бы сейчас экономический рост, если бы она не давала гарантий безопасности деньгам стран-изгоев, стран-паразитов и нефтяных стран».
Вы поняли, да? 16 мая … «форма огурцов»…Ровно через 10 дней Гамбургский институт гигиены сообщил, что инфекция, на счету которой 15 умерших и 1500 заболевших, распространяется с испанскими огурцами. Правда, потом эту информацию опровергли сами же немцы, министр сельского хозяйства Испании ела огурцы в прямом эфире, -- но, как говорится «осадок остался».
И ещё одно совпадение. Примерно в то же время, когда Юлия Латынин из радиорубки «Эха Москвы» бичевала «кумулятивными речами» путинский режим и излагала свои взгляды на демократию, в Мадриде, на площади Puerta del Sol несколько десятков молодых людей организовали что-то вроде Гайд-парка. Они каждый день в одно и то же время приходили в это место, обсуждали проблемы страны, говорили о «прямой демократии», и с каждым днем их становилось всё больше и больше. Когда их стало четыре тысячи, полиция применила силу. На следующий день на центральные площади Испании вышли уже десятки тысяч людей с самодельными плакатами, на которых часто встречалось одно арабское слово: «Тахрир». Второй раз власти применили к ним силу после того, как "Барселона" выиграла Лигу чемпионов, и город нужно было очистить для празднования.
Говорят, что у этого движения нет лидеров и заранее сформулированных требований. Говорят, что всё решают «ассамблеи» на манер парижских ассамблей 1789 года. Говорят, что испанцы, молодые и не очень, больше не верят в существующую политическую систему. И, конечно, «руководящая и направляющая» сила этого движения -- пресловутые социальные сети. Аналитики утверждают, что дело в плачевном экономическом положении Испании. Страна входит в печально известную «свиную» четвёрку самых проблемных экономик ЕС. Из страны массово уезжают люди, в основном образованная молодёжь. Едут кто куда -- некоторые в более богатые Англию и США, но в массе своей многие едут в бывшие колонии в Латинскую Америку и даже в Африку.
Массовые протесты в Испании вдохновляют многих левых как у нас, так и в Европе. Те, кто поосторожней, говорят о новом 1968-м, радикальные романтики мечтают о 1917-м. А я думаю о другом. О том, что суверен, права которого ограничили полвека назад, хочет снова их вернуть.
ОДНАКО,
Александр Васильев
