17 сентября 1843 года, родился генерал от инфантерии Михаил Дмитриевич Скобелев. Имя этого полководца и политического деятеля, в 39 лет ушедшего из жизни, овеяно удивительными легендами. Они были рождены всеобщим уважением и признательностью соотечественников за подвиги, совершенные полководцем в среднеазиатских экспедициях и русско-турецкой войне 1877-1878 годов. 
Михаил Дмитриевич Скобелев принадлежал к тому слою русского дворянства, первые представители которого выдвинулись из народных низов благодаря своим особым воинским заслугам. Его дед Иван Никитович (1778-1849) был выходцем из крестьянской семьи, родился в Оренбургской губернии и в юности попал в рекруты. Дослужился же крестьянский сын до поста генерал-полицмейстера 1-й армии, стоявшей на западных границах империи. Закончив ратный путь командиром дивизии, родоначальник династии дворян Скобелевых остаток жизни посвятил литературному творчеству.
Иван Никитович часто любил повторять, что на его плечах когда-то была солдатская шинель и лучшие годы своей жизни он провел в казарме, среди рядовых бойцов. Посему всякое нерадение о солдате — позор для начальника, а «гнусная и блудная поживка солдатской собственностью», коим столь часто грешили (а ныне не грешат?) командиры различных рангов, по мысли генерала Скобелева, — едва ли не самое страшное из всех преступлений…
Внуку Ивана Никитовича Михаилу, родившемуся от брака уже освоившегося в аристократических гостиных сына Дмитрия Ивановича, тоже генерала, командовавшего императорским конвоем, и родовитой дворянки Ольги Николаевны Полтавцевой, общаться с дедом довелось недолго. Но его мудрые речения, его безграничная любовь к простому воину («Невозможность для русских солдат еще не придумана…» — любил говаривать Иван Никитович) запали в душу будущему герою Плевны и Геок-Тепе. И разве не от деда пришла к Михаилу Дмитриевичу парадоксальная мысль, которую он не раз приводил в ответ на вопросы о секретах его побед: «На войне только невозможное возможно»?
Получив образование в парижском пансионе Жирарде и затем меньше года проучившись в Петербургском университете, молодой Скобелев осенью 1861 года оставил гражданскую стезю и поступил унтер-офицером в лейб-гвардии Кавалергардский полк. В 1863 году он поехал в отпуск к отцу, находившемуся в Польше, и нежданно-негаданно принял участие в подавлении польского восстания 1863-1864 годов, присоединившись волонтером к одному из русских пехотных отрядов и вместе с ним всю побывку проведя не в светских гостиных и аристократических клубах, а на войне — в поисках и погонях за мятежниками. Это принесло Скобелеву первую боевую награду — орден Св.Анны 4-й степени с надписью «За храбрость». А вскоре рвавшегося в бой кавалергарда перевели в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк, стоявший в Варшаве.

Михаил Дмитриевич Скобелев

Годы учебы в Николаевской академии Генерального штаба (1866-1868 гг.) принесли Скобелеву не слишком-то похвальную репутацию. Нелестные отзывы о нем академических профессоров были вызваны тем, что он пренебрегал рутинными учебными дисциплинами, в основном заимствованными из прусской военной школы. Но стоило 26-летнему выпускнику академии, капитану Генерального штаба Скобелеву во главе сотни казаков-уральцев оказаться на далекой окраине расширявшейся на юг империи, в Туркестане, как он преобразился, поражая всех необыкновенной напористостью, устремленностью к службе.

Участие во втором Хивинском походе 1873 года, в Кокандской экспедиции 1874-1876 годов, помимо дерзновенной отваги и стойкости, раскрыло незаурядный организаторский талант Скобелева. Он вытекал из таких черт характера молодого полководца, как предусмотрительность и основательность, не терпящие бездумной поспешности. Впрочем, в глазах окружающих он еще долгое время оставался офицером с весьма скандальной репутацией…
В августе 1871 года, когда первый Хивинский поход еще только намечался генералом Константином Петровичем Кауфманом, а Скобелев (в ту пору подполковник) за две дуэли, в том числе с командиром своего отряда Герштенцвейгом, был выслан из Туркестана в Тифлис, Михаил Дмитриевич представил в штаб Кавказского военного округа прелюбопытнейшую записку. Для нынешних политиков эта записка может служить образцом глубины анализа и точности прогноза. Предостерегая начальство от бесплодной и чреватой большими жертвами попытки покорить наскоком защищенное безводной пустыней ханство, Скобелев рекомендует действовать строго постепенно, начав с создания опорного пункта на Амударье, который позволил бы постоянно угрожать Хиве, «вводя ее понемногу в русло русской политики». По его мнению, поддерживать прорусски настроенного местного князька и вести того к ханскому престолу дешевле и выгоднее, нежели занимать войсками всю страну. «Не захватами достигнем мы прочного положения в Средней Азии, — пишет Скобелев, — а основательным изучением страны, уяснением действий при различных политических обстоятельствах…»
Поскольку в регионе «природа страшнее неприятеля» и выступать в поход без тщательной рекогносцировки всего маршрута крайне опасно, Скобелев предлагает туркестанскому командованию свои услуги. Он готов был выдвинуться с купеческим караваном в Хиву под видом приказчика и пройти вплоть до Красноводского залива, с тем чтобы подготовить ответы на важнейшие для здешнего театра вопросы, такие, как местоположение источников воды в степи, оазисы с их населением, характер растительности и наличие корма для лошадей и т.д.
Тогда это предприятие не состоялось. Скорее всего генерал-губернатор Кауфман еще не слишком доверял пылкому генштабисту, за которым из Петербурга тянулась слава дуэлянта и повесы. Но в Иомудской экспедиции 1873 года Михаилу Дмитриевичу представился случай чуть ли не в одиночку провести рекогносцировку труднейшего, большой протяженности маршрута от Ильялы до Имды-Кудука. За смелую разведку маршрута, которая сыграла большую роль в успехе Иомудской экспедиции, Скоболев удостоился своего первого Георгиевского креста. Вручая ему награду, Кауфман тем не менее ворчливо заметил: «Вы исправили в моих глазах ваши прежние ошибки, но уважения моего еще не заслужили». Впрочем, Константин Петрович умел распознавать военные таланты. С присоединением Коканда в 1876 году он назначил 32-летнего генерал-майора Скобелева военным губернатором Ферганской области, образованной на месте покоренного ханства. И к Скобелеву очень скоро пришла слава не только грозного воина, но и мудрого правителя, заботящегося о благе подданных.
Лучшим способом завоевания симпатий местного населения молодой губернатор полагал «внедрение чувства законности и безопасности жить под русским владычеством». Насколько внимательно относился он к нуждам жителей области, следил за их настроениями и понуждал к тому же уездных гражданских и воинских начальников, видно хотя бы из такого его приказа: «Областная администрация обязана весьма чутко следить за всякими попытками взбунтовать кипчакское население — это народ честный, воинственный, способный наделать нам много хлопот в будущем. С ним необходимо обращаться твердо, но с сердцем — это должен помнить начальник Андижанского уезда».
В подтверждение своих слов Скобелев приводит пример из собственной недавней практики, когда ему удалось взять в плен кипчакского вождя Абдуррахмана Автобачи и убедить его послать приказ своим сторонникам о прекращении сопротивления. «Приказание вождя было беспрекословно исполнено в 8-дневный срок, — отмечает генерал. — С этих пор ни один из влиятельных кипчаков не был замешан в преступной политической агитации. Кипчаков, как всякий честный народ, можно привлечь к себе честным управлением и вниманием к ним…»
Но когда возникала необходимость, Скобелев умел быть и жестоким. В сентябре 1876 года под Андижаном вспыхнуло восстание Джитым-хана — непримиримого противника России, ориентировавшегося на Англию и сносившегося с британской администрацией в Индии через тайных эмиссаров. Подавив мятеж, Михаил Дмитриевич распорядился казнить на базаре в Уренте нескольких взятых в плен зачинщиков.
Между прочим, вероятность нового вооруженного столкновения с Англией, антирусская политика которой со времен Крымской войны 1853-1856 годов не претерпела коренных изменений, привела Михаила Дмитриевича, отличавшегося на редкость острым геополитическим мышлением, к идее целесообразности создания в Туркестане базы для военной экспедиции в Индию, наподобие того, как в 1801 году ее попытался предпринять император Павел I. Увлеченный идеей Индийского похода молодой стратег успел даже совершить летом 1876 года продолжительную рекогносцировочную экспедицию на Памир, в ходе которой проводились картографические съемки и научные исследования, необходимые для планирования военной операции на этом трудном ТВД. План удара в индийское «подбрюшье» английского колониального спрута оказался, однако, несбыточным. Через несколько месяцев Скобелев уже сражался на Балканах…

Русско-турецкаЯ война 1877-1878 годов раскрыла его военные дарования во всей полноте. И главным среди них, видимо, было идущее еще от Суворова понимание солдатской души, искреннее уважение человеческого достоинства рядовых и умение создать дисциплину, построенную не на страхе наказания, но на воспитании у бойцов чувства служебной ответственности. Отсюда — особая забота Скобелева о том, чтобы солдат всегда был накормлен и здоров, бодр и исполнен оптимистического ожидания победы. Во время войны на Балканах он решительно выгонял из своих частей офицеров, привыкших «чистить солдатские зубы».
«Дисциплина должна быть железною, но достигается это авторитетом начальника, а не кулаком, — распекал однажды Михаил Дмитриевич полкового командира, который ударил подчиненного. — Срам, полковник, срам! Солдат должен гордиться тем, что защищает Родину, а вы его, как лакея, бьете… Гадко… Нынче и лакеев не бьют… А что касается до глупости солдата — вы их плохо знаете… Я многим обязан здравому смыслу солдата. Нужно только уметь прислушиваться к ним».
Выволочку драчуну в полковничьих эполетах Скобелев, против своего обыкновения, устроил публичную, видимо, в расчете на широкую огласку. И случайно ли в частях его отряда почти не было поступков, позорящих честь русского имени? Когда Скобелев занял Адрианополь, изготовившись к броску на османскую столицу, ни в городе, ни в окрестностях не было ни одного грабежа — по меркам позапрошлого столетия явление просто неслыханное… И с пленными его воины обращались гуманно, не допуская рукоприкладства и прочих жестокостей, хотя у многих накопился изрядный запас ненависти к безжалостному врагу.
«Дисциплина заключается не в рабском исполнении желаний начальника, — учил бойцов Скобелев. — Она не только допускает, но и требует рассуждений. Дисциплина не в форме, а в духе». В этом блестящем, никогда не потеряющем актуальности афоризме, заслуживающем предворять любое нынешнее издание Дисциплинарного устава в качестве эпиграфа, весь Скобелев.
В переходное время, когда недавние ужасы крепостничества еще воспринимались как будничная проза жизни, а разные сословия россиян по-прежнему разделяла зияющая пропасть, Михаил Дмитриевич осмелился проводить во вверенных ему частях, да еще в ходе боевых действий, невиданный доселе социальный эксперимент. Он создал в сражающихся частях военные советы из фельдфебелей и унтер-офицеров. Коллегам-ретроградам это казалось опасной затеей, подрывающей основы дисциплины. А Скобелев считал свое начинание не просто полезным, но необходимым. В приказе по 16-й дивизии, что был отдан 21 декабря 1877 года у Габрово, он разъясняет одно из предназначений задуманного и внедренного им демократического института: «Начальник части обязан выяснить гг. офицерам и фельдфебелям смысл того, что ему по диспозиции приказано делать… Не забывать объявлять перед делом, что собираемся делать; всякий солдат должен знать, куда и зачем он идет; тогда, если начальники будут убиты, смысл боя не потеряется».
Со времен Суворова в русской армии не было военачальника, столь высоко ставившего роль личного примера офицера и генерала. Причем касалось это буквально всего: и внешнего вида, и личной храбрости, и воинского умения, и распорядительности… И если Скобелев говорил, например, что «начальник должен сам водить свою часть в бой, а не посылать ее», его слова никто не смел воспринимать благим пожеланием, от действительности далеким.
Завидовавшие ранней славе отмеченного Божьим даром военного вождя современники упрекали Скобелева, что, мол, умение эффектно вести в бой солдат — в белоснежном парадном мундире и на арабском скакуне той же масти (отсюда почти театральный образ «Белого генерала», воспетый в произведениях публицистики и изобразительном искусстве), со сверкающей шашкой наголо, впереди линии батальонов с примкнутыми штыками — чуть ли не единственное заметное качество Скобелева-полководца. Однако личной храбрости и тем более желания покрасоваться перед строем было не занимать многим военачальникам. Разница в том, что у Скобелева это было не напускной бравадой, бессмысленной, когда большинством, несмотря на все ухищрения руководителя боя, владеет животный страх и до жаркой схватки мало охотников, а тонко рассчитанным, психологически точно выверенным маневром, как по волшебству заражавшим солдатскую массу презрением к смерти, решимостью наперекор всему идти вперед за обожаемым до самозабвения командиром, пробиваясь к победе, пусть даже ценой собственной жизни… Не случайно генерал Газенкампф, не очень-то любивший Михаила Дмитриевича, признавал в своем дневнике: «У нас только один Скобелев и умеет водить войска на штурм».
Третья атака редутов Плевны 30 августа 1877 года, которую возглавил «Белый генерал», принадлежит к числу столь славных страниц нашей военной истории, что даже читать о ней в описаниях таких авторов, как В.Немирович-Данченко, рядом со Скобелевым прошедший всю балканскую кампанию, невозможно без волнения. В самый критический момент, когда казалось, что сражение проиграно окончательно и батальоны ревельцев, либавцев, суздальцев и владимирцев гибнут под редутами зря, так и не дождавшись от верховного командования подкреплений, Скобелев «решил бросить на весы единственный оставшийся в его распоряжении резерв — самого себя». Оказавшись в самом пекле, он не только воодушевил усталых, павших духом солдат. В разгоревшейся во рву под редутом рукопашной мясорубке у бойцов вдруг появилось сознание безмерной ценности этого человека, которого нужно охранять как символ, как знамя. И вместе с ним они ворвались в редут, и в несколько минут штыковым натиском вышибли из него турок, а потом чуть не на коленях умоляли своего вождя покинуть это погибельное место, и тяжело раненный майор Либавского полка, забывшись, в горячке боя пытался за ногу тащить из-под огня любимого генерала… В конце концов Скобелева насильно усадили на лошадь и вывезли из насквозь простреливаемого пространства… Имя его тогда прогремело на всю Россию, широкие слои общества признали его героем. Литографии с портретом Скобелева можно было увидеть и в канцелярии чиновника, и в крестьянской избе…
Но Михаил Дмитриевич умел не только являть на полях битв чудеса мужества. Наверное, самым главным его оружием был острый ум, благодаря которому развился дар безошибочного стратегического предвидения. Незадолго до своей безвременной кончины, еще за 30 с лишним лет до Первой мировой войны, Скобелев предсказывал, что главным противником России в новом веке станут Германия и Австро-Венгрия, а посему надо заканчивать с бессмысленной политикой альянсов с тевтонами, принося в жертву свои национальные интересы, и всерьез готовиться к защите от грядущего германского «натиска на Восток». Он пришел к этим выводам, посетив с разведывательно-дипломатическими целями маневры кайзеровских корпусов, только еще подступавшихся к будущей идее блицкрига…
А много лет спустя после неожиданной смерти Михаила Дмитриевича от разрыва сердца, случившейся в московской гостинице «Дюссо» 25 июня 1882 года (и послужившей завязкой одного из романов писателя Бориса Акунина о сыщике Фандорине), на полях русско-японской войны уставшие от военных неудач бойцы горько вздыхали: «Эх, если бы жив был Скобелев!..»
Лучшей эпитафии для полководца не придумать.

Александр ПРОНИН