Пишущему эти строки задолго до русской революции при­шлось вести беседу с одним из своих друзей, ярым ненавист­ником старого строя, о возможности революции в России. Мой собеседник настаивал, что революция в России возможна и не­обходима и что, конечно, по своему течению она не будет пред­ставлять   ничего   особенно   устрашающего.   «Вот   даже   турки отлично все это проделали, так просто и легко,— говорил мой собеседник,— отчего же и нам не скинуть с себя всю эту шайку негодяев,  называемую  русским  правительством».  Я утверждал обратное,   а   именно  весьма   малую  вероятность  революции   в России.  В случае же, если она произойдет, то, предостерегал я моего друга-оптимиста, она разыграется в масштабах и формах, напоминающих   французскую   революцию   и   даже,   наверное, превзойдет ее по силе революционного террора. Как на основа­ние для своего последнего предположения я указывал своему собеседнику на слишком сложный и взаимнопротиворечивый состав русского народа в смысле его идеологии и жизненных инстинктов и, главное, на типическую размашистость его воли. Мой друг оказался правым в первом, а я во втором. Вопреки моим предположениям русская революция все же совершилась. Но она совершается в формах и размерах, даже и теперь во многих отношениях превосходящих по своему размаху великую француз­скую революцию.

Русская  душа, как и всякая, трехсоставна и имеет лишь своеобразное сочетание своих трех основных частей. В составе же всякой души есть начало святое, специфически человеческое и звериное. Быть может,  наибольшее  своеобразие  русской  души заключается,  на наш взгляд, в том, что среднее специфически человеческое  начало  является в ней  несоразмерно  слабым  по сравнению с национальной психологией других народов.  В рус­ском  человеке,  как типе,  наиболее сильными  являются  начала святое и звериное. Этот своеобразный душевный симбиоз может показаться странным. Однако, на наш   взгляд,   именно  такое сочетание является наиболее естественным. Ангельская природа, поскольку она мыслится прошедшей мимо познания  добра и зла и сохранившей в себе первобытную невинность, во многом гораздо ближе и родственнее природе зверя, чем человека. Правда, святость есть нечто иное, чем ангелоподобность. Но и она ей все же близка и возникает в преодолении специфически человеческой духовной культурности. Конечно, это сближение имеет силу, если в звериной природе иметь в виду кроме начал ярости и лютости также и начала мягкости, кротости и добро­душия.  Русская душа в этом отношении включает в себя все богатства этой природы. Лютость и добродушие, тихость и бес­покойство,— словом, все то, что обособленно и раздробленно сквозит в звериных обличьях волка и зайца, лисицы и медведя, заключено в  русской душе в сложных и подчас неожиданных сочетаниях. Этот своеобразный зверинец русской души в достаточ­ной мере ярко и художественно правдиво представлен нашими бытописателями: Гоголем, Островским, Лесковым, чтобы его нужно было  подтверждать и  иллюстрировать теми  или  иными примерами. Разве Собакевич не медведь, Коробочка не овца и Петух не добродушный боров, как-то странно очеловечившиеся и сохранившие в человеческом обличье добрую половину своей как телесной, так и духовной природы. И где, кроме как в России, возможны и так символичны такие наименования людей, как Кит Китыч? Столь же ярко выражена и высшая часть русской души. История России и литература дают нам такие же много-образные примеры святости как в специфической области церков­ной жизни, так и в формах духовной высоты и чистоты в общих жизненных отношениях. Но как бледно выражен в русской исто­рии и литературе «человек», как таковой. Три-четыре типа и даже не типа, а все же до известной степени искусственно созданные фигуры вроде Чацкого, Рудина. И это не потому, что мы запоздали в культуре и что тип гуманиста — а в нем-то и выражено начало человечности   по   преимуществу — есть   уже   тип   культурного человека. Нет, мы скажем обратное. Не гуманизм у нас запоздал от запоздания культуры,  а  культуры у нас не было  и  нет  от слабости гуманистического начала. Гуманизм — это независимая от религии наука, этика, искусство, общественность и техника. Это есть то, чем человек отличается от зверя. Но именно русский человек, сочетавший в себе зверя и святого по преимуществу, никогда не преуспевал в этом  среднем  и был  гуманистически некультурен на всех ступенях своего развития. Нельзя не кос­нуться еще и другого своеобразия русской души. Революция по первоначальному  своему  стимулу  есть  порождение  некоторого этического  пафоса.   Но  нельзя  не  признать,  что  этого  пафоса в русской душе в общем и целом никогда не было. Вообще этиче­ский уровень русской души невысок. Недаром поэт-славянофил, от которого скорее всего можно было бы ждать идеализации русского народа, произнес о России весьма суровые осуждения, суммирующиеся признанием, что она «и всякой мерзости полна»[8]. И как своеобразно в русской душе святое сочеталось со звери­ным, так же своеобразно оно сочеталось и с греховным, с не­которым  неискоренимым злом душевно-материальной оболочки. Это своеобразное сочетание святого с греховным уясняется через понимание того, что между добром и злом могут существовать не только внешние механические связи,  когда,  например,  злое начало пользуется доброй внешностью как своей маской, но и своеобразные органические сращения. Иногда даже особым видам добра в душевной организации соответствуют определенные виды зла.   Как  благоуханность  некоторых  цветов  связана   с   ядови­тостью, красота трав — с непригодностью служить пищей живот­ным   и,  напротив,   полезность  с   невзрачностью,  так  и  в  мире духовном — в    человеческой    душе — бывает    особая    благо­уханность  порочных  душ,  пошлая  приниженность  добродетели и тому подобные странные сочетания. И это не простая случай­ная ассоциация. Именно на определенных видах зла и душев­ного распадения наиболее успешно развиваются и пышно рас­цветают, как бы в унавоженной почве, превыспренные и редкие душевные ценности. Если обратиться к типичному в этой области, то таковым нельзя не признать особую связь религиозных талан­тов с антигуманистическими наклонностями. Эта связь характерна именно для средних уровней. И она несомненно органична именно в том смысле, что гуманистичность отвращает человеческий интерес от неба. Она слишком обнадеживает землей и даже в самых отчаянных положениях верой в человека поддерживает устремление все же лишь к земле и к осуществимым лишь через человека идеалам. Напротив, на почве безверия в человека, известной мизантропии, а в результате даже холодности и без­нравственности в отношении человека, а следовательно, и эгоизма зачастую прочно теплится вера и любовь к горнему, правда, чаще всего обращенная к нему через осязаемые и чув­ственно конкретные формы культа. Так русская церковность типично срасталась с кулачеством и вообще всем гуманистически диким бытом. Это срастание греха с благочестием хорошо изобра­зил Блок в следующих многозначительных строфах:

Грешить бесстыдно, непробудно,

Счет потерять ночам и дням,

И с головой, от хмеля трудной,

Пройти сторонкой в Божий храм.

Три раза преклониться долу,

Семь — осенить себя крестом,

Тайком к заплеванному полу

Горячим прикоснуться лбом.

Кладя в тарелку грошик медный,

Три, да еще семь раз подряд

Поцеловать столетний, бедный

И зацелованный оклад.

А воротясь домой, обмерить

На тот же грош кого-нибудь

И пса голодного от двери,

Икнув, ногою отпихнуть.

И под лампадой у иконы

Пить чай, отщелкивая счет,

Потом переслюнить купоны,

Пузатый отворив комод,

И на перины пуховые

В тяжелом завалиться сне...—

Да, и такой, моя Россия,

Ты всех краев дороже мне[9].

Почему и такая Россия оказалась для поэта дороже всех краев? Вероятно, потому, что он интуитивно понял, что с этой пьяной икотой как-то неразрывно сочетались — пусть не в одном и том же человеке, а быть может, в других, ему близких — какие-то нигде не встречаемые духовные ценности и красоты. Полярную противоположность такого рода сочетаниям  состав-ляют люди,  иногда глубокие гуманисты, искренно отзывчивые и самоотверженные, но все же в этих своих качествах до против­ности пошлые в восприятиях и оценках жизни, глухие к ее духов­ным красотам, не замечающие никаких высот и глубин, живущие вечно на плоскости благ «культуры» в смысле науки, техники и общественного благоустройства. Для средних уровней это про­цветание определенных  ценностей  на  почве  вполне  определен­ных  же  недостатков  и  обратно  прямо-таки  даже  характерно. Но как будто того же нельзя сказать про высокие образцы добра и зла. И прежде всего святые обнаруживают на себе единство и букет религиозных и моральных достижений. По крайней мере в сфере индивидуальных личных отношений типичная святость вне  всякой   оподозренности.   Но  общественно   и   святые   могут принадлежать  к  «партии»,  гуманистически  неправой. И здесь та же органическая связь добра и зла выступает лишь в иной области отношений,— отношений сверхличных.